Мои дорогие, предлагаю найти высокую колокольню в окрестностях ваших жилищ и укрывищ, а найдя, немедленно на нее вскарабкаться, чтоб от души плюнуть, господа, на непреодолимые препятствия между мною и вами, и, наконец, встретиться.

Я понимаю: грипп нависает дамокловым мечом над нашими главами и усмехается во весь свой пятачок.
Я понимаю: сессия мчится, что твой паровоз, на всех парах, а вы с каждым днем все больше находите сходство вас с анной карениной - кондуктор, нажми на тормоза! - но неумолим рок.

И все же - настоятельно предлагаю обдумать мое предложение. Ибо хочется культур-мультур и душевного общения на всяческие животрепещущие темы.

Вся такая никакая, ваша Т.

А помните - резиновые сапоги?

Мои были - красные.
 
Они были красивые только мокрыми. Тогда они становились блестящими и яркими. 

В них можно было делать то, что, как казалось, ты просто не можешь делать - ходить по лужам. И я прыгала по лужам, бегала по лужам, долго стояла в луже, выбирая самую глубокую, и любуясь на то, как они отражаются красными кляксами в серо-зеленой воде, в восторге не от этой веселой возни, а от того, что я могу делать невозможное, недозволенное самой природой - сухая, хожу по воде.

Что-то волшебное даже.
 

На березе в луже солнца сидел маленький мальчик и болтал ногой. А вокруг дерева ходила, размахивая руками, его бабушка, и солнечные зайчики от ее блестящей сумки прыгали брызгами кто куда.

А еще небо сегодня голубое.

 

«В этот день я собираюсь пойти в храм и поставить свечку, чтобы в нашей стране была восстановлена смертная казнь, а маньяки и убийцы детей понесли заслуженное наказание», — подчеркнула Слиска."

http://www.rosbalt.ru/2009/10/30/684910.html
 

Одни небеса ведают, сколько просила я уважаемого A. научить меня кататься на горных лыжах! И мытьем, и катаньем, и со всех сторон заглядывая в глаза самым что ни на есть щенячьим взглядом, присовокупляя к нему мольбы самого жалостливого характера.
Все слова об осторожности, опасности, большой вероятности рухнуть и костей не собрать были мною не раз выслушаны с величайшим вниманием и заглядыванием в рот, то есть - проигнорированы, и вот, наконец, в этот четверг, мы отправились в загадочное место, где всегда зима и искуственный снег, представляющее собой длиннющую трубу, одиноко лежащую на боку посередь тоскливых подмосковных новостроек и зимней грязи.

В загадочном месте были загадочные люди. При входе сидела решительного вида девица со стоящими дыбом волосами и резалась в тетрис, с упоением жуя жвачку. Кругом ходили подростки в одеждах галлюциногенных цветов и странным выражением на лицах. Я, будучи поклонником подростков со стоящими дыбом волосами и прочими атрибутами пубертатного периода, разумеется, немедленно возликовала и поскакала за снарягой.

Подозрение, что не все так радужно, как казалось, закралось в душу, как только на ноги были надеты горнолыжные ботинки - две тяжеленные глыбы с дырками для ног посередине, в которых ты сразу понимаешь: попробовав сделать шаг, ТЫ - рухнешь, а вот ОНИ - они будут стоять. От новости, что В ЭТОМ нужно еще ПРОЙТИСЬ, подозрение усилилось, а от неприятного свойства лыж - возможности скользить - о котором я в приступе восторга позабыла, подозрение заполонило всю душу, которая, в свою очередь, оотправилась непосредственно в пятки, надежно зажатые кошмарными луноходными ботинками. Однако деваться было некуда, и ваша покорная слуга, пискнув пару раз самым несчастным образом, отправилась, ведомая умелым А., на подъемник -

 - который, как и все хорошее, быстро и неожиданно ЗАКОНЧИЛСЯ.

Кое-как встав со снега, эмпирическим путем обнаружила, что свойство лыж - возможность скользить - никуда не улетучилось, более того - оно усугубляется ОБРЫВОМ, который, при ближайшем рассмотрении, оказался ГОРКОЙ, или, по-умному, СКЛОНОМ - короче, той самой высокой кучей снега, с которой нужно сигануть что есть мочи, следуя примеру пубертатной поросли в разноцветных одеждах, которая, рассевшись там-сям по краю ПРОПАСТИ и дергаясь в такт играющей тынц-тыдынц музыке, невозмутимо пришвартовывала к ногам разукрашенные, кто во что горазд, сноуборды, после чего с решительным видом съезжала в инферно. Все это настораживало, если не сказать - угнетало.

Меж тем, любимец богов, беспечный А., съехав с горки и вернувшись недовольным, по его словам, чрезмерной легкостью трассы, взяв мою дрожащую руку, подтащил нас с ботинками и лыжами к краю ПРОПАСТИ и заявил, что настала пора начать обучение, а именно МНЕ самолично съехать вниз.

И вот тут меня обуяла паника. Я кричала, вцепившись в палки, что никуда не поеду. Ни за что. Никогда. Что я трусиха и сама виновата, и прошу прощения, и никогда больше не буду просить А. меня чему-то учить. Что он тыщу раз был прав, и что костей я не соберу, а мне эти самые кости отчего-то вдруг стали очень дороги, такая у меня слабость. Что я отдам все, что угодно, только пусть он сделает так, чтобы мне не надо было ехать вниз на этих скользких досках, которые разъезжаются в разные стороны.

Потом - потом рассказывать не интересно. Мне отцепили лыжи, и я ковыляла в луноходных ботинках вниз по склону, пыталась ехать, падала и хохотала, путалась лыжами в оградительной сетке и опять хохотала, снова пыталась ехать, лежала посередь склона, задрав ноги с лыжами к небесам, то есть, крыше - и так много раз.

А потом мы сняли лыжи и луноходные ботинки и вышли на улицу. И тут пошел снег. Настоящий, с неба.
А потом была кастрюля глинтвейна и горячая пицца. 
А потом я заснула прямо в кресле, и мне снились разноцветные бордеры, снег и подъемник.

Это я все к тому, что лыжи - хорошая штука.

ПС. ежели кто откроет гуманитарию секрет, КАК ДЕЛАТЬ шайтан-кат, буду весьма благодарна.
 

Метро,вечер, час пик, толпа вносит меня в вагон. Какой-то задорный дядька с плеча врубается в живую шевелящуюся массу пальто, дутых курток и волос, которая отзывается охом, будто одно существо. Двери закрываются. Поехали.

Пахнет дорогими духами, сигаретами, кожей и еще чем-то кислым. Люди молчат. Каждый, найдя точку на стене или потолке вагона, смотрит в нее, не отрываясь. будто эта точка и есть та опора, на которой он стоит, за которую держится, и которая отгородит его от толпы таких же сплюснутых друг другом, усталых, едущих домой людей.

Я нависаю над счастливцами, которые успели сесть и теперь затравленно смотрят на толпу таких же, как я, нависающих над ними людей - а ну, как кто-нибудь возьмет, да и упадет. Осторожно пробую пошевелить рукой. В руке у меня книжка. которую я не успела положить в рюкзак - толстенный том Воннегута, тысяча с гаком страниц, если хотите (вот ведь написал). Палец заложен на нужной странице, книжка - чужая, и я переживаю, что сейчас эта самая книжка ломается от моего пальца. Большие книги ведь сломать легче, чем маленькие (с людьми, кстати, та же ерунда, если подумать). И вот я изо всех сил пытаюсь высвободить руку из толпы, чтобы вытащить палец и закрыть книгу. Пыхтя и издавая проклятья в пространство, через пару станций достигаю успеха в этом мероприятии и горжусь собой вплоть до моей станции.
 

В нашем корпусе висит реклама фильма: двое вьюношей и юная пери стоят в динамичных позах, у одного-бензопила, у другого-топор, у третьего тоже какое-то орудие изощренного убийства, надо всем этим делом значится надпись угрожающим шрифтом - знаете, такой, со стекающими каплями буквами, в лучших традициях - что-то вроде ЗОМБИ.

Пребывая всецело в нетерпеливом ожидании завтрашней первой пары, а также утреннего холода и литров кофе, неразрывно с нею связанных, задаюсь вопросом: не было ли излишним со стороны того, кто сие повесил в холле университета, во-первых, намекать студиозусам на то, кем они по сути своей являются (иначе как объяснить эти добровольные походы на первые пары и прочие безумства?), а также - и это во-вторых - указывать беднягам на действенные способы выразить свое негодование по этому поводу?

Выйти на веранду. Чашка горячего чая в руках - пар идет.

А недавно выходил вот так же - со стаканом воды. Пьешь жадно, и комары и мошки какие-то вьются над цветами, и солнце яркое, жаркое, а ты от него, дурачина, прячешься. Какое варварство - прятаться от солнца, когда оно - есть, но ведь так ты будешь думать несколько месяцев спустя, а пока - пьешь большими глотками, сидя на перилах веранды, и сетуешь на жару и драгоценное солнце, как и положено.

Сейчас - нет. Сейчас - чай. Черный сладкий чай.

Небо - серый фон, на котором - яркими пятнами - осень: яблоки то тут, то там, красные, желтые, облепленные листьями, лежат на зеленой траве, висят на еще зеленых деревьях, красные такие, желтые.

Нужно взять пакет и пойти в сад собирать эти яблоки, брать их с земли, очищать от листьев и складывать в пакет. Земля мокрая, пахнет листьями и чуть-чуть травой, а яблоки - мокрые, холодные и успокаивающе круглые и яркие.

Скорее наполнить пакет, зайти в дом, где печка, согреть руки.

И волосы почему-то пахнут костром.




 

- Не закапывай свой дар Божий!
- Откуда ты знаешь, что это не яичница?!.

 

Вчера все утро по неизвестным мне причинам в голове крутилось "Боже, царя храни". Ближе к полудню, несбиваемое никакими плеерами и музыками, песнопение несколько пересмотрело свои взгляды и стало крутиться в голове со старым бунтарским "Боже, царя возьми, нам он не нужен" и далее державно про контууужен япоооо-нцаааа-ми, доведя вашу покорную слугу до отчаяния и жажды возмездия, вопрос только - кому. Не своей же голове, право, ей и так туго приходится.

Сегодня, навстречу северной Авроры звездою севера явившись, чуть только зазвенел будильник, с ужасом поняла, что в голове крутится музыка из титров к сериалу Санта-Барбаре (коий смотрела я в последний раз в глубочайшем детстве тайком от родителей, которые гнали меня спать).

Как говорят в боевиках герои, которыми потом придется пожертвовать, это конец.