Милочка.
Меня сегодня назвали - милочка.
Все в том же метро: жарко, сонные от духоты люди, толпа, липкие руки, шеи, женские напедикюренные ножки в открытых босоножках в ряд, осторожно, двери закрываются, запах грязной резины от дверей и - "Проходите же, милочка".
Оборачиваюсь - навстречу - много морщин, холодные голубые глаза, летняя шляпка с вишенками!
Вишенки на шляпке и - милочка. Такое не каждый день встретишь.

Рядом сидела девочка с мамой. Лет 7-8, в желтом клетчатом платье с рукавами -"фонариками", за спиной - маленький розовый рюкзачок. В руках - пластмассовый зеленый веер с нарисованными иероглифами, такие продаются в переходах по сто рублей. Глядя на такой веер почему-то уверен, что иероглифы написаны неправильно, хотя сам ничего в этом не смыслишь, и это почему-то понижает его ценность в твоих глазах гораздо больше пластмассовой  основы, покарябанной в нескольких местах, пыльной от долгого лежания где-то в углу ларька ткани и дурацкой расцветки.
Девочке было очень жарко. Никогда не видела, чтобы ребенку было так жарко: дети могут быть разгоряченными после бега или игры, с красными щеками, растрепанными волосами, и если в этот момент взять их за руку, рука будет горячая, как печка, но этой девочке было просто невозможно жарко, даже смотреть на не было трудно из-за этого.
И вот она решила использовать веер по назначению. И при этом, конечно, напустила на себя принцессочный вид - веер обязывает. Но обмахиваться у нее никак не получалось: веер был слишком большой для нее, и дело кончилось тем, что она довольно сильно заехала им себе по носу. 
Девочка сначала поморщилась, а потом рассмеялась.

Напротив все это время сидел, вытянув ноги в проход, крупный взрослый мужик в белых лакированных шлепанцах и увлеченно читал Франсуазу Саган.
 

Завести раба, который бы писал за меня библиографию.
Желательно, чтобы это был поверженный враг.
Такая изощренная пытка. Не хуже, чем в Средневековом Китае.

ПС. Нет, двух, двух! Второй - Самый Злейший Поверженный Враг - нужен отдельно для написания немецкой части. С выковыриваниями в "символах" умляутов и километровыми словами.

Уважаемая Мама, более всего известная как Ёжж, и менее всего известная как ничего-никогда-не-пишущий-в-своем-журналеzzz_z !

С днем рождения!!!

Перечитываю очередной кусок, прошлой ночью дописанный (такие куски особенно хороши для чтения - это невероятно захватывающее чтиво, потому как половину из написанного, как правило, я вообще не помню):
 "Образно выражаясь, пчелы как бы опыляют Энеиду пыльцой Георгик". 
Следующая строчка:
 "Господа, давайте выражаться пафосно".
Еще ниже, все большими буквами, выделено желтым:
"Как ни крути, а все же я идиот".
Далее - продолжается текст работы.


Где она, легкость? Хоть бы и невыносимая - где, я вас спрашиваю?






 

Когда нужно срочно заниматься чем-то одним, сразу же обнаруживается куча невероятно интересных вещей.

Вот например - сравнение с буквой у Плавта (Клад, 77-78, чей перевод не помню), на которое я некоторое время наткнулась:

Я думаю – на шею петлю крепкую
И вытянусь как буква i предлинная.

В оригинале ( Pl. Aulularia, 77-78) звучит так:

ut opinor, quam ex me ut unam faciam litteram
longam, (meum) laqueo collum quando obstrinxero.

Обычно сравнение бывает с чем угодно, но из жизни - с явлениями природы, полубогами и героями, животными и насекомыми, но с буквой - впервые встречаю. Странно такое "абстрактное", "нежизненное" сравнение, да еще и для раннего автора, как Плавт. Интересно было бы поискать такие сравнения у других авторов и того же Плавта. Впрочем, вероятно, я в очередной раз с восхищением изобретаю велосипед - ну, что ж, от этого велосипед не становится менее привлекателен в моих глазах.
 

Завтра экзамен по греческому.
Завтра экзамен по греческому.
Экзамен по греческому.
Всего лишь экзамен.
По какому-то там греческому.
Какой-то там древний язык.
Все, кто на нем говорил, давно умерли.
(И это о многом говорит, если призадуматься).
Бояться экзаменов в моем почтенном возрасте - несолидно.
Стыдно.
И ни к чему.
Нужно бояться того, чего боятся взрослые, зрелые, знающие себе цену люди.
Землетрясений, чумы, голода, финансового кризиса и гипермаркета Ашан.
Но все равно -
завтра экзамен по греческому,
и я дрожу, что твоя мокрая мышь на ветру,
и пою Песнь Паникующего Тиныча.
Вот такую:
ай-яй-яй, ай-яй-яй, ай-яй-яй-яя-ай, яя-ай, яя-ай, уй-уй.
А потом с сердцем добавляю:
КАРРАМБА!

Как-то раз, несколько тысяч лет назад, Плутарх, идя домой с прогулки и топча родную древнегреческую землю своей древнегреческой ногой, решил написать трактат о болтливости - вернее, о вреде болтливости и негодности болтунов.

Долго-долго писал Плутарх, приводя бечисленые примеры из истории, мифологии и городского фольклора, о том, как портит жизнь болтун целому человечеству, как рушатся устои и семьи, как гибнут люди, как потрясаются основы мироздания от одного лишь балабола, любящего о том о сем поговорить.
Много-много писал об этом Плутарх, и ни одну и ни две страницы он извел, а намного больше. Слов Плутарх не жалел, и, закончив приводить один пример, тут же хватался за следующий. Сколько раз вставало и садилось красно солнышко, сколько раз древнегреческий петух пел за околицей - и тебе ионийский лад, и тебе эолийский, и дорийский, и фригийский! Словом, искусная была птица - а Плутарх упрямый заперся в дому, никого не пускает, знай себе строчит да Музе возлияния приносит.

В общем, большой получился трактат о вреде болтливости у болтливого Плутарха.

А мне теперь читай его, переводи его, да сдавай его в шабботу на экзамене.

И чего было трактат, спрашивается, писать, коли сам из таковских. Значит, есть таки место лицемерию даже в великой античной культуре. Тьфу!

Иду по улице, думу думаю, плеер слушаю. Широко иду, разухабисто, раззудясь плечами, как и подобает хорошему человеку, который никому ничего не должен, кроме курсовой работы и двух экзаменов. За кефиром иду - подправить пошатнувшееся здоровье кислыми и молочными бактериями.

Перехожу дорогу - по переходу, посмотрев направо, а потом налево, а потом только направляю стопы, образно выражаясь, на тот брег.

И тут неожиданно из-за угла выруливает "скорая". И останавливается со скрежетом прямо-таки передо мной. Я тоже останавливаюсь - обмозговать ситуацию, так сказать. Из окна высовывается веснушчатая голова весьма перепуганного вида.

-Эй! Ты в порядке? - спрашивает.

-Ну. - Говорю. - Вроде. Как бы. Типа того.

-Уффф! - Сказала голова. И доверительно добавила - Эт хорошо. А то я бы сел.

Неужто, думаю, человек испугался не того, что прекрасная леди, юная, как весна, цветущая, как бутон розы, с зубами, как жемчуг и глазами, как звезды могла погибнуть под колесами его драндулета, а того, что его могли за это дело наказать.

-Ничего, - говорю, стараясь, чтобы голос мой звучал успокаивающе, - даже если б я была не в порядке, ты бы меня тут же в свою "скорую" погрузил и в больничку отвез.

Последовавший ответ убил в вашей покорной слуге всю веру в человечество.

-Ну а мне-то чё?! - Горестно вопросила голова, почесываясь в районе затылка. - Все равно ведь сел бы.

-Козел, - говорю.